Артур прикрыл свой левый глаз, затем – правый, и снова левый. Так и есть, ошибиться он не мог, правый глаз свободно видел в темноте. В комнате отсутствовал всякий свет, но Артуру это почему-то не мешало.

Он сделал попытку прощупать женщине пульс прямо сквозь пленку. Пульс отсутствовал. Зато, наклонившись ближе, Артур заметил кое-что совсем неприятное. Ноги «спящей царевны» заканчивались ластами…

Он рывком отпрянул.

– Кто ты такая? Кто тебя так?! – вопросы растаяли в бетонной коробке.

Сбоку от него находился шкафчик со стеклянными полочками. Мужчина неловко потянул дверцу, достал несколько бутылочек. Даты на выцветших бумажках ему ничего не говорили.

Две тысячи двадцать четвертый год.

Много это или мало?

И сколько лет ему самому?!

Уже не опасаясь издать лишний звук, недавний пленник выдернул из шкафа три стеклянные полки, развернул шкафчик и потащил за собой, туда, где было больше света. На четырехметровой высоте, прямо над его операционным столом, расцветал стеклянный колпак. Там проходила обзорная галерея, похожая на те, что устроены в медицинских институтах для желающих наблюдать за операциями.

– Но я не врач, – покачал головой Артур. – Я вспомнил, что делали врачи. Они лечили. Это больница… Нет, это институт. Здесь учили медиков…

Задняя стенка шкафчика представляла собой сплошное зеркало.

– И я не солдат, – сказал он своему отражению. – Я помню… я командовал…

Артур сам толком не знал, чего стоило ждать от зеркала. На него смотрел хмурый незнакомец в кожаном фартуке, стершемся на сгибах. Левое плечо незнакомца было развито втрое лучше, чем правое; бугристая белая ручища заканчивалась невероятным кулаком. Грудь, предплечье второй руки и лодыжка левой ноги поросли седым волосом. Справа на груди багровел еще один изогнутый шрам, которого он раньше не заметил.

– Я старый… – уныло прокаркало отражение.

Однако волевое скуластое лицо, украшенное ссадинами, и наголо выбритый череп, зарастающий свежей русой шевелюрой, говорили об обратном. Обветренной медной физиономии в зеркале можно было дать от силы тридцать пять. Левый глаз, серый и послушный, вел себя по-родному. Зато правому глазу, черному, выпуклому, влажному, было явно тесно в изуродованной глазнице. Тому глазу, что видел во мраке.